Ограбление по убеждению

Анатолий Вассерман

Уже несколько месяцев отечественная творческая (и особенно — тошнотворческая) общественность паникует в честь обвинения Кирилла Семёновича Серебренникова в расхищении казённых средств. Лично меня в этом деле более всего удивляет, что главного фигуранта именуют режиссёром и обвиняют всего лишь в денежной нечистоплотности, а не в убийстве — общественного вкуса в целом и московского драматического театра имени Гоголя в частности.

В столице театр имени Гоголя никогда не считался великим или хотя бы выдающимся. Но по меркам России в целом и Российской Федерации в частности это был вполне добротный коллектив, воспитанный в русской — общепризнанно лучшей в мире — театральной школе и способный успешно выступать почти в любом советском областном или республиканском центре. Серебренников, став его главным режиссёром, скоропостижно разогнал всю труппу, а во избежание сравнения собственной творчи с деяниями предшественников переименовал вверенное ему учреждение культуры в "Гоголь-центр".

Впрочем, подобное часто бывает не только в тусовке личностей, именующих себя творческими. Чем меньше способности руководителя, тем тщательнее он пытается стереть следы тех, на чьём фоне выглядит в лучшем случае серым пятном. Но даже подлинный талант не свободен от стремления сосредоточить общее внимание на своих достижениях, а не почве, откуда они произрастают.

Полагаю, если бы Серебренников смог силами новонавербованной труппы поставить хоть один спектакль, сопоставимый — пусть отдалённо — с репертуаром уничтоженного им коллектива, не только я, но и никто из любителей театра не упрекал бы его за разрушительное начало работы на новом месте. Но, судя по виденным мною публичным отзывам посетителей "Гоголь-центра" и его рекламным материалам (а ведь в рекламу идёт то, что сами создатели считают лучшими сторонами дела умов и рук своих), получился у Кирилла Семёновича стриптиз-клуб худшего пошиба, не выдерживающий эстетической конкуренции не только с прочими московскими заведениями данного жанра, но даже с кварталами красных фонарей сколько-нибудь заметных портовых городов. Правда, чтобы всё же объявить Серебренникова театральным деятелем, ему скоропостижно — 2017.08.10, хотя и заверив, что решение принято ещё в конце июня — с первого предъявления — вместо обычных 10–15 лет — присудили премию Союза театров Европы "Новая театральная реальность".

Болельщики Серебренникова уверяют: всей своей многолетней деятельностью он утверждает один из фундаментальнейших принципов современного мироустройства — благотворность неограниченной свободы личности безо всякой оглядки на общество. Пусть его спектакли оскорбляют многовековую традицию, относящую всё связанное с постелью к сфере столь непубличной деятельности, что даже многие связанные с нею термины могут использоваться разве что в крайних обстоятельствах — зато люди приучаются верить, что любой личный порыв несравненно важнее любых норм, а формула подгулявших купцов из пьес Александра Николаевича Островского (1823.04.12–1886.06.14) "моему нДраву не препятствуй" должна определять всю нашу жизнь.

Из этой позиции следуют далеко идущие выводы. В частности, Серебренникова объявляют жертвой политических гонений: мол, власть у нас после краткого периода либерализации вновь тяготеет к тоталитаризму, а посему любой проповедник свободы сам оказывается рано или поздно лишён её. Да и законы о расходовании государственных средств у нас выстроены так, что (по уверениям многих — даже действительно творческих — деятелей) всякий создающий нечто новое и неиспробованное может быть обвинён в преступлении — следовательно, творцы должны быть вовсе неподсудны.

Насколько я могу судить, законодательство, связанное с государственным финансированием, игнорирует многие виды неизбежных случайностей, не говоря уж о столь же неизбежных зигзагах пути к заранее неведомому результату. Так, если режиссёр узрел в действии костюмы, созданные по его замыслу, и почувствовал их несоответствие внутренней сущности персонажей, выявленной уже в ходе их сценического взаимодействия, ему довольно трудно объяснить проверяющим инстанциям причину заказа новых одеяний. Но законы совершенствуются по опыту их применения. Так, федеральный закон о закупках уже не раз меняли как раз по требованиям тех, кто действует на его основании. Отчего бы деятелям театра и кино не сообщить законодателям свои пожелания — в том числе и подкреплённые примерами вынужденных нарушений?

Кстати, сам Серебренников пока не ссылался на трудность творческой деятельности по действующим финансовым правилам. Он только уверял, что его собственные мысли слишком возвышенны, чтобы интересоваться эффективностью труда его подчинённых — директоров и бухгалтеров "Седьмой студии", созданной ранее государством для осуществления его проектов, и "Гоголь-центра" на руинах разрушенного им театра имени Гоголя. Мол, откуда ему знать, за тысячу или сотню тысяч рублей куплен в IKEA табурет для очередного спектакля? Он-то свою скромную — всего триста тысяч евро — берлинскую квартиру обставлял не такой дешёвкой!

В деньгах, прошедших через структуры Серебренникова, и впрямь трудно разобраться. Размах тоталитарных гонений на невинного творца потрясает. Его "Седьмая студия" получила всего две сотни миллионов рублей из московской казны. А из федеральной — и того меньше, если считать не в абсолютных величинах, а в долях бюджета: всего вчетверо больше, чем от столицы. Тут уж не до мелочи вроде шестидесяти восьми миллионов, упомянутых в начале следствия. Да если эти деньги действительно разбежались по карманам Кирилла Семёновича и/или его подельников по преступлениям против общественной нравственности, если на оскорбление зрителей словом и зрелищем истрачен не весь миллиард казённых рублей, а хоть на копейку меньше — надо только радоваться, что нам причинён чуть меньший ущерб, чем планировалось.

Тем не менее полагаю: уголовное преследование Серебренникова действительно связано с его взглядами. Как сейчас говорят — либеральными.

Уточняю термины. Либералы — искатели и/или поборники форм и направлений проявления свободы личности, совместимых с устойчивостью (и, следовательно, с развитием: двигаться вперёд можно, только опираясь на нечто достаточно исследованное и надёжное) общества. Чтобы избежать путаницы с этим давним и уважаемым направлением общественной мысли, адептов секты, проповедующей веру в благотворность неограниченной свободы личности безо всякой оглядки на общество (в особо запущенных формах — отрицающей само понятие общества) и поэтому тоталитарно отвергающей всякие указания на возможную общественную полезность ограничений и/или самоограничений каких-либо проявлений личности, именуют либероидами.

Одно из следствий либероидной веры: общество — и государство как инструмент, создаваемый обществом для решения общих задач (хотя, как и всякая часть общества, формирующий и собственные задачи) — заведомо хуже любого частного лица распоряжается имеющимися у него ресурсами (так, деятели театра и кино на деньги налогоплательщиков создают то, что ни один вменяемый зритель не поддерживает покупкой билета: лет десять назад половина российских фильмосъёмочных групп не обращалась за прокатными удостоверениями). Отсюда следует: чем меньше ресурсов останется в общественном владении, тем больше пользы получит не только лицо, добывшее эти ресурсы в собственное распоряжение, но и общество в целом. Поэтому любой искренне верующий либероид просто в силу своей веры обязан изымать в свою пользу все общественные ресурсы, до коих может дотянуться, и опять же в силу своей веры убеждён, что общество не вправе наказывать его за такое изъятие.

Следовательно, если Серебренников действительно — как уверяют его болельщики — стремится разрушить общественные представления о необходимости некоторых ограничений свободы, то просто не мог не провороваться. И его единоверцы естественным образом не понимают, почему столь здравое и теоретически обоснованное — с их точки зрения — поведение вызвало столь жёсткую реакцию. Ибо они сами на его месте действовали бы так же.